Silence
03-03-2004, 03:46 AM
Небольшие вариации на тему, может и затянутые чересчур )
О нас.
«Люблю, целую» - черные буковки поблескивали на мониторе. Она дергала уголками губ, в смятении, в боли, в ощущении непреходящего счастья. Даже воровато оглянулась, словно ощущала чей-то пытливый взгляд, обращенный в створки ее, тщательно скрываемого, этого тайного мирка.
«Твой рыцарь» -подписался он. «Мой рыцарь» - крутилось у нее в голове. И это словосочетание вызывало в памяти не бряцание мечей, не тонкую кольчугу и даже не всадника на белом коне. Перед ней возникали его щемяще нежные глаза и тихий (значит достающийся только ей одной) смех, мягкие губы, что целовали о так крепко! Крепко - до боли, до предела, пока затылок не упирался в подголовник кресла машины. Тогда она начинала фыркать и улыбалась ему как несносному ребенку. Говорила мягко, с укором, которого на самом деле не было «Ну разве обязательно меня припечатывать?». Он лишь пожимал плечами с улыбкой нашкодившего мальчишки и уже был готов к новой атаке. И каждый красный свет светофора был откровением, и каждый перекресток сулили райское блаженство. Если, вдруг, они забывали тянутся друг к другу во время этих кратких остановок, то кто-нибудь из них обязательно спохватывался и с каким-то религиозным рвением наспех совершали они святой для них ритуал.
Не весной вернулось чувство, оно вкралось в то время, что принято считать дремой природы – золотой тихой осенью. Но осень прошла в смятении, не замеченная ни им, ни ею. Зима была более осознана и прослежена ими.
Снег тихо укутывал их, обычно, когда они сидели в машине, не в силах расстаться. Снег, в свете фонаря, укрывал от них внешний мир, до которого им в эти минуты не было никакого дела. Они расплачивались с миром до этих блаженных минут, отрывая с кровью от сердца дань. Без пафоса, без лишних стенаний осуществляли они ежедневную рутину и ждали конца. Конца раю и блаженным дням, но не конца чувству. Их чувству не было видно окончания.
«К счастью это или к невыразимому горю?» - она потерла пальцами виски. Поежилась. Вспомнила о том, как бывает тепло в коконе его любви. Иначе, как «кокон» назвать ту атмосферу, что он создал вокруг нее, она не могла. Ей все это было непривычно. Ей -кошке, что принималась царапаться при малейшем намеке на мягкое прикосновение; ей чьим любимым лозунгом была фраза «Я сама!». Он приучил ее к тому, что его рука всегда была наготове – обнять ее, подвинуть стул, открыть дверцу машины, утереть слезу, отодвинуть от нее все заботы за какую-то невидимую ширму. Он приучил ее к тому, что был «всегда», приучил не фыркать оттого, что он укутывал ее в так нравившийся ему пуховичок и настаивал на том, что он «позаботиться обо всем, пока она дремлет».
Ежась все сильней, вспомнила она чувство леденящей беззащитности охватившее ее сразу же, как оборвалась нить его взгляда, которым он провожал ее в аэропорту. Она четко помнила дрожь рук обхвативших кружку чая, купленного в буфете неуютного зала ожидания аэровокзала и тупую, настойчивую пустоту в голове, где на тот момент пульсировала лишь одна фраза «Не забывай меня!». То был ее безмолвный крик, обращенный к нему. «И если я могу что-либо, в общем, требовать от тебя, я требую лишь этого».
И позже, когда она уже сошла на родную землю, как она была растеряна, не завидев его – улыбающегося у раскрытой дверцы машины. Агонию привыкания первых дней лишь усиливало отсутствие его голоса в трубке (озорное «Такси подано!» вспоминалось чаще всего) и вечера, когда особенно остро не хватало ей диалогов с ним. О эти вечера проведенный вместе, длившиеся до рассвета! Вечера обязательно коротавшиеся за чаем с жасмином, нескончаемые вечера и столь же нескончаемые диалоги, от которых им обоим хотелось лишь больше познавать друг друга. Жажду стремления к друг другу им не суждено было утолить.
А главное он не ограничивал ее стремление к свободе. Они мчались в ночь рука об руку и каждый рассвет, встреченный ею нисколько не портило его присутствие рядом. Она всегда любила ночь. Любила отдаваться этому времени суток, затаив дыхание ждать, что ждет ее в темных складках ночного покрывала. Случайные спутники (а подчас и верные близкие) отягощали ее вылазки, балластом казалось ощущение их близости. Он был другим – другом, спутником, не официально к ней приставленным, а по духу сопровождающим. Как вдохновлял даже на полет.… Не было с ним желания, так всегда подмывающего, юркнуть в гардероб очередного ночного лежбища и, зябко кутаясь в полученную одежду, скрыться, поглощенной тьмой в ближайшем кривом переулке.
Он был рядом, не обжигая присутствием, как во время очередного любовного безумия. Он был рядом, не охлаждая при этом сердца чрезмерной учтивостью. Он лежал у нее на коленях и она, запустив руку в его черные густые волосы, могла бродить отдельно от него, время, от времени возвращаясь из отдаленного уголка блужданий для насыщения себя его любовью, которой так и сочился его взгляд спокойных, мудрых глаз.
Одно их прибежищ их отношений – ресторан с донельзя восточным названием. Они прятались там перед рассветом, убегая от пронизывающего холода этого времени суток, и предавались наслаждению парадоксом – горячим жасминовым чаем с ломтиком ледяного арбуза. Реальность таяла, размытая ароматной дымной завесой причудливого кальяна. Она могла часами слушать его. Его рассказы, живые монологи, шутки, секреты, выплескивание наболевшего. За всем этим она, прежде всего, слушала музыку его голоса, губ, глаз, вглядываясь в столь милые теплые черты, слушала она симфонию его души. Ее сердце вторило этому ритму. И тогда впрямь все растворялось – не было других людей, другого счастья, не было даже, всюду следующей за ней, болезни. Укреплялись дух и тело, как будто исцеляясь от одного факта его присутствия рядом.
Теперь она научилась жить без этого лекарства (а может, лишь прервала его прием на какое-то время). Временами перечитывала задорно-горько-ироничные их послания друг другу. Грустно осознавать, что все, что было между ними не выразить ни в какой форме, будь то письменной или устной. Не помогут ни новейшие технологии, ни пергамент с гусиным пером. Надежней всего положиться на маленькие ларцы ее сердца. Общая картина со временем изгладиться из памяти, перестанет маячить перед глазами. Только изредка будет она вздрагивать, как от удара током при аккордах отдельной мелодии, вдохнув какой-либо аромат, разлитый в воздухе, разглядывая панораму города, приметив затаенный уголок. Редко это будет происходить или практически никогда не имеет значения, ведь сила этих приступов не приглушится со временем.
Фатальность? Она задумчиво склонила голову. Хватит этих метафизических размышлений! Ситуация предельно проста в своей дьявольской изощренности. А тот, кто переставляет фигуры на доске жизни, позаботился о защите ее от нее же самой. Она накрепко связана узами несуществующего божества – Гименея, он на твердом пути к этому. Эти цепи для нее святы, нерушимы, посягнуть на их целостность у нее не хватит духу (погрызет да и устанет). Крепкая житейская часть их натур позволит им обоим без труда свить семейные гнезда. Болезненная ирония судьбы – счастье прокрадется к ним, невзирая ни на что.
А чувство меж ними – неубиваемый пульсирующий сгусток энергии будет присутствовать как поэтическое отвлекание, подпитка – энергетически коктейль для всего юношеского, мятущегося, мечтательно – романтического, что все остается в них, по капле медленно изливаясь с годами.
И будут у нее лишь наспех украденные его частицы запах одеколона на кончиках ее пальцев, остывающее тепло его поцелуев на губах, недосказанное подрагивание его рук по ее телу. Не нужно фотографий – эти образы чересчур застывшие, подобно манекенам, сердце унесет и сохранит ровно столько, сколько не обходимо, чтобы не забыть и не сойти с ума от боли.
О, как ты часто будешь вспоминать
Внезапную тоску неназванных желаний
И в городах задумчивых искать
Ту улицу, которой нет на плане!
Кстати, кто нибудь знает куда делась Алетея?
С уважением, Silence.
О нас.
«Люблю, целую» - черные буковки поблескивали на мониторе. Она дергала уголками губ, в смятении, в боли, в ощущении непреходящего счастья. Даже воровато оглянулась, словно ощущала чей-то пытливый взгляд, обращенный в створки ее, тщательно скрываемого, этого тайного мирка.
«Твой рыцарь» -подписался он. «Мой рыцарь» - крутилось у нее в голове. И это словосочетание вызывало в памяти не бряцание мечей, не тонкую кольчугу и даже не всадника на белом коне. Перед ней возникали его щемяще нежные глаза и тихий (значит достающийся только ей одной) смех, мягкие губы, что целовали о так крепко! Крепко - до боли, до предела, пока затылок не упирался в подголовник кресла машины. Тогда она начинала фыркать и улыбалась ему как несносному ребенку. Говорила мягко, с укором, которого на самом деле не было «Ну разве обязательно меня припечатывать?». Он лишь пожимал плечами с улыбкой нашкодившего мальчишки и уже был готов к новой атаке. И каждый красный свет светофора был откровением, и каждый перекресток сулили райское блаженство. Если, вдруг, они забывали тянутся друг к другу во время этих кратких остановок, то кто-нибудь из них обязательно спохватывался и с каким-то религиозным рвением наспех совершали они святой для них ритуал.
Не весной вернулось чувство, оно вкралось в то время, что принято считать дремой природы – золотой тихой осенью. Но осень прошла в смятении, не замеченная ни им, ни ею. Зима была более осознана и прослежена ими.
Снег тихо укутывал их, обычно, когда они сидели в машине, не в силах расстаться. Снег, в свете фонаря, укрывал от них внешний мир, до которого им в эти минуты не было никакого дела. Они расплачивались с миром до этих блаженных минут, отрывая с кровью от сердца дань. Без пафоса, без лишних стенаний осуществляли они ежедневную рутину и ждали конца. Конца раю и блаженным дням, но не конца чувству. Их чувству не было видно окончания.
«К счастью это или к невыразимому горю?» - она потерла пальцами виски. Поежилась. Вспомнила о том, как бывает тепло в коконе его любви. Иначе, как «кокон» назвать ту атмосферу, что он создал вокруг нее, она не могла. Ей все это было непривычно. Ей -кошке, что принималась царапаться при малейшем намеке на мягкое прикосновение; ей чьим любимым лозунгом была фраза «Я сама!». Он приучил ее к тому, что его рука всегда была наготове – обнять ее, подвинуть стул, открыть дверцу машины, утереть слезу, отодвинуть от нее все заботы за какую-то невидимую ширму. Он приучил ее к тому, что был «всегда», приучил не фыркать оттого, что он укутывал ее в так нравившийся ему пуховичок и настаивал на том, что он «позаботиться обо всем, пока она дремлет».
Ежась все сильней, вспомнила она чувство леденящей беззащитности охватившее ее сразу же, как оборвалась нить его взгляда, которым он провожал ее в аэропорту. Она четко помнила дрожь рук обхвативших кружку чая, купленного в буфете неуютного зала ожидания аэровокзала и тупую, настойчивую пустоту в голове, где на тот момент пульсировала лишь одна фраза «Не забывай меня!». То был ее безмолвный крик, обращенный к нему. «И если я могу что-либо, в общем, требовать от тебя, я требую лишь этого».
И позже, когда она уже сошла на родную землю, как она была растеряна, не завидев его – улыбающегося у раскрытой дверцы машины. Агонию привыкания первых дней лишь усиливало отсутствие его голоса в трубке (озорное «Такси подано!» вспоминалось чаще всего) и вечера, когда особенно остро не хватало ей диалогов с ним. О эти вечера проведенный вместе, длившиеся до рассвета! Вечера обязательно коротавшиеся за чаем с жасмином, нескончаемые вечера и столь же нескончаемые диалоги, от которых им обоим хотелось лишь больше познавать друг друга. Жажду стремления к друг другу им не суждено было утолить.
А главное он не ограничивал ее стремление к свободе. Они мчались в ночь рука об руку и каждый рассвет, встреченный ею нисколько не портило его присутствие рядом. Она всегда любила ночь. Любила отдаваться этому времени суток, затаив дыхание ждать, что ждет ее в темных складках ночного покрывала. Случайные спутники (а подчас и верные близкие) отягощали ее вылазки, балластом казалось ощущение их близости. Он был другим – другом, спутником, не официально к ней приставленным, а по духу сопровождающим. Как вдохновлял даже на полет.… Не было с ним желания, так всегда подмывающего, юркнуть в гардероб очередного ночного лежбища и, зябко кутаясь в полученную одежду, скрыться, поглощенной тьмой в ближайшем кривом переулке.
Он был рядом, не обжигая присутствием, как во время очередного любовного безумия. Он был рядом, не охлаждая при этом сердца чрезмерной учтивостью. Он лежал у нее на коленях и она, запустив руку в его черные густые волосы, могла бродить отдельно от него, время, от времени возвращаясь из отдаленного уголка блужданий для насыщения себя его любовью, которой так и сочился его взгляд спокойных, мудрых глаз.
Одно их прибежищ их отношений – ресторан с донельзя восточным названием. Они прятались там перед рассветом, убегая от пронизывающего холода этого времени суток, и предавались наслаждению парадоксом – горячим жасминовым чаем с ломтиком ледяного арбуза. Реальность таяла, размытая ароматной дымной завесой причудливого кальяна. Она могла часами слушать его. Его рассказы, живые монологи, шутки, секреты, выплескивание наболевшего. За всем этим она, прежде всего, слушала музыку его голоса, губ, глаз, вглядываясь в столь милые теплые черты, слушала она симфонию его души. Ее сердце вторило этому ритму. И тогда впрямь все растворялось – не было других людей, другого счастья, не было даже, всюду следующей за ней, болезни. Укреплялись дух и тело, как будто исцеляясь от одного факта его присутствия рядом.
Теперь она научилась жить без этого лекарства (а может, лишь прервала его прием на какое-то время). Временами перечитывала задорно-горько-ироничные их послания друг другу. Грустно осознавать, что все, что было между ними не выразить ни в какой форме, будь то письменной или устной. Не помогут ни новейшие технологии, ни пергамент с гусиным пером. Надежней всего положиться на маленькие ларцы ее сердца. Общая картина со временем изгладиться из памяти, перестанет маячить перед глазами. Только изредка будет она вздрагивать, как от удара током при аккордах отдельной мелодии, вдохнув какой-либо аромат, разлитый в воздухе, разглядывая панораму города, приметив затаенный уголок. Редко это будет происходить или практически никогда не имеет значения, ведь сила этих приступов не приглушится со временем.
Фатальность? Она задумчиво склонила голову. Хватит этих метафизических размышлений! Ситуация предельно проста в своей дьявольской изощренности. А тот, кто переставляет фигуры на доске жизни, позаботился о защите ее от нее же самой. Она накрепко связана узами несуществующего божества – Гименея, он на твердом пути к этому. Эти цепи для нее святы, нерушимы, посягнуть на их целостность у нее не хватит духу (погрызет да и устанет). Крепкая житейская часть их натур позволит им обоим без труда свить семейные гнезда. Болезненная ирония судьбы – счастье прокрадется к ним, невзирая ни на что.
А чувство меж ними – неубиваемый пульсирующий сгусток энергии будет присутствовать как поэтическое отвлекание, подпитка – энергетически коктейль для всего юношеского, мятущегося, мечтательно – романтического, что все остается в них, по капле медленно изливаясь с годами.
И будут у нее лишь наспех украденные его частицы запах одеколона на кончиках ее пальцев, остывающее тепло его поцелуев на губах, недосказанное подрагивание его рук по ее телу. Не нужно фотографий – эти образы чересчур застывшие, подобно манекенам, сердце унесет и сохранит ровно столько, сколько не обходимо, чтобы не забыть и не сойти с ума от боли.
О, как ты часто будешь вспоминать
Внезапную тоску неназванных желаний
И в городах задумчивых искать
Ту улицу, которой нет на плане!
Кстати, кто нибудь знает куда делась Алетея?
С уважением, Silence.