Shestoy Etazh Pyatietazhnogo Doma ili Istoriya Taxmini i Zau

[Mrs. Pachino]

****

...Внезапно наступила тишина, и хотя он так и не про*снулся, но и сквозь неплотную завесу сна ощутил удивление, что вместе с далеким невнятным говором — чужим, много*язычным, непонятным, вместе с приглушенными и все-таки явственными звуками саксофона, рояля, ударных, доносив*шихся откуда-то снизу, вместе с бесшумным, но угадываемым движением лифта, вместе со всеми слышными и предполагае*мыми шумами большого отеля умолк и гул океана, словно поздний час и негласные законы времени, более или менее одинаковые во всем мире, отключили — на равных правах с людьми, машинами и инструментами — также и океан.И тогда он медленно и с усилием раскрыл глаза и в не*проглядной тьме на миг перестал понимать, где он и что с ним. Но только на миг. В следующее мгновение, еще не различая ни единого предмета, он уже знал, что эта комната — номер в отеле и ночь в окне завершает длинный дневной цикл, из которого он выпал в недолгий, но тяжелый сон. Впрочем, о каком дневном цикле могла идти речь, когда одиннадцати*часовой перелет из Москвы в Африку — над Европой, Среди*земным морем, Сахарой — смешал все понятия о времени и прибавил к их жизни три дополнительных часа. Если учесть еще тот час, те 60 минут, которые они приобрели три дня назад, прилетев из Баку в Москву, то у них в запасе было целых четыре часа — как подарок или, если угодно, довесок к их жизни. Подарок, который, увы, придется вернуть — правда, сперва частично — в Москве, а затем и полностью — в Баку.
Он не знал, о чем еще подумать и надо ли думать вообще или можно как-то иначе заполнить ту пугающую пустоту ноч*ного безвременья, когда не встанешь и не заснешь. Его спасло чувство юмора: он решил подумать о своей диссертационной теме, тут уж наверное через пять минут его одолеет сон. Он так и сделал, не отвлекаясь ни на какие сопутствующие моменты — обстановку защиты, речи, поздравления, цветы, банкет, подумал только о самой работе, ее структуре, матери*але, выводах и прочее. И в самом деле заснул.

****
Он ощутил запах и, не просыпаясь, понял, что чувствует его во сне. И во сне же узнал его — неповторимый, единствен*ный в мире запах, необычный, как запах Африки. Но это не было запахом Африки. Все еще не просыпаясь, он подумал о том, каким образом этот запах оказался здесь, в Дакаре, в его номере на семнадцатом этаже. Жуткое оцепенение сна и невозможность проснуться сковывали его, и он знал, чего боялся. Он знал, чей это запах и чему он предшествует. Он спал, но ничего не видел и ничего не ощущал во сне, кроме этого запаха — неповторимого сочетания французских ду*хов,— запаха Тахмины.

Тахмины...

«Можно достать любые духи, даже самые изысканные французские. Но если они существуют, продаются, значит, еще кто-то может их купить и надушиться. А я не хочу, чтобы меня с кем-то спутали. Вот я и мешаю разные духи, в разных пропорциях, и секрет смеси знаю только я».

Ему надо проснуться, непременно проснуться. Он сделал неимоверное усилие, и как ему показалось, раскрыл глаза, но это тоже был сон, и, когда понял это, он сделал еще одно усилие и наконец-то проснулся в самом деле. Миг, всего миг после действительного пробуждения он ощущал в этом про*питанном действительно африканским вкусо-запахом номере тот самый аромат Тахмины, и его наполнили восторг и уми*ление, хотя во сне их не было. И он понял, что ему надо сейчас же встать и одеться и тогда лишь он избавится от наважде*ния.

[Mrs. Pachino]

****

Ветер, внезапно налетевший с моря, сорвал тенты, опро*кинул указатель запретной для купания зоны, засыпал пе*ском скамейки на берегу. Вой ветра заглушил скрежет же*стяных раздевалок, скрип дверей павильона, где продавали воду и пиво. Волны вбежали далеко на пляж.

И была уже осень. Лишь мусор на пляже — арбузные корки, пустые бутылки, ящики из-под пива, клочки лопнувше*го волейбольного мяча, брошенная в стороне волейболь*ная сетка — по-своему напоминал о прошедшем летнем сезоне, шумном и веселом.

— Холодновато,— сказала Тахмина, обтираясь большим махровым полотенцем, которое протянул ей из машины Заур. Она только что вышла из моря, и вслед за ней прямо до ма*шины тянулась цепочка морских капель, и, войдя в машину, она внесла в нее мокрый песок, осыпающийся с ног.— Больше купаться нельзя. Это в последний раз.

— Да,— сказал Заур, затягиваясь сигаретой и недоволь*но морщась: ведь можно же стряхнуть песок, не входя, в ма*шину, как делал всегда он сам. «Но ведь и правда послед*ний раз в этом году мы приезжаем купаться»,— подумал он и сдержал упрек. Вслух он сказал только:— Да, скоро осень.

Одетая и причесанная, она уже сидела на влажном заднем сиденье, и вдруг Заур услышал:

Скоро осень, за окнами август,

от дождя потемнели кусты.

И я знаю, что я тебе нравлюсь,

как когда-то мне нравился ты,—

тихо напевала она.

У нее был низкий и довольно приятный голос, и пела она всерьез — не мурлыча, не комкая слова, а с каким-то особенным потаенным смыслом.

— Хорошая песня, правда?— сказала она.

— Хороший голос,— ответил Заур, и она улыбнулась, от*бросив волосы со лба.

— Сделай это еще раз,— попросил он.

— Что?

— Вот так же отбрось волосы.

Она улыбнулась, повторила жест, который нравился Зауру, и опять запела:

Отчего же тоска тебя гложет, отчего ты так грустен со мной? Или в августе сбыться не может, что сбывается ранней весной?

Отчего, а? Отчего?— сказала она вдруг, резко оборвав песню, взъерошила ему волосы и рассмеялась.— Отчего ты такой грустный со мной, а, Зауричек?

— Разве?— спросил Заур для того, чтобы как-то отклик*нуться.— Наверное, потому что скоро осень и мы сюда боль*ше не придем.

— А помнишь, как мы приехали в первый раз?

— Конечно, помню, - с иронической важностью сказал он.— Но это было не здесь, а вон там, за тем холмом, за скалами.

— Я знаю. И было это совсем недавно, а будто прошла целая вечность.

— Наше лето. Наше медовое лето. Можно так сказать? Медовое лето — как медовый месяц? Можно?

— Можно, наверное. Поехали?

— Поехали.


****

— Неужели ты ничего не понимаешь, Зауричек?— ска*зала она.— Неужели не понимаешь, что это наша последняя встреча? Ну, скажем иначе, не последняя встреча, потому что мы, наверное, будем иногда сталкиваться — мир тесен, наш город тем более, а последнее, ну...— она опять усмехнулась и произнесла с ироническим пафосом:—...последнее свида*ние.

«Почему?»— хотелось спросить ему, но он смолчал, пыта*ясь найти ответ сам,— ведь так часто она упрекала его в том, что он не тонок и не понимает настроений, связывающих муж*чину и женщину или, наоборот, разлучающих. К тому эк*ие очень он и огорчен был угрозой разрыва. Тогда он не по*нимал, что его равнодушие вызвано слишком частыми встречами и особенно опустошенностью после недавних ласк. И что не будь последней бурной недели, прошедшей под знаком не*обратимого конца пляжного сезона, или если бы она сказала ему все это на три-четыре часа раньше, когда они ехали сюда, до их объятий, реакция его была бы другой. Но теперь несколько часов, а может, дней, до исступленного желания снова быть с Тахминой, он мог спокойно думать о том, что никогда уже не будет с ней. «Как хорошо,— подумал Заур,— что я не послал ей того несуразного мальчишеского письма, которое написал спьяну после нашей первой близости. Как наивно и смешно оно выглядело бы теперь, когда я точно знаю, что никакой такой любви между нами нет, да и вообще... связывает — желание, разлучает — пресыщен*ность, а все прочее — чепуха...»

— Эх, Зауричек, Зауричек, хороший ты мальчик!

— Но ты так и не сказала, почему это наша последняя встреча и почему мы должны расстаться.

— Почему?— переспросила она и пожала плечами.— Долго объяснять. Хотя бы потому, что мы можем влюбиться Друг в друга. По крайней мере я. А уж это было бы ни к чему. Ни тебе, ни мне. И вообще... Зачем осложнять себе жизнь?

«Все точно,— подумал Заур.— Зачем ее осложнять?»

— Но ведь,— сказал он,— как выяснилось, ты застрахо*вана от любви. Мы не первый день встречаемся, и все слава богу. Ты не влюбилась. Значит, с тем же успехом можно встречаться еще... много лет...

— А ты?

— Что я?

— Ты влюбился?

— Ну конечно. Я же с самого начала признался тебе в любви.

— Признаваться в любви и любить в самом деле — вещи разные. И потом, это было в начале, ну... до того, как мы сблизились. Тогда ты объяснился в любви, чтобы покорить меня. Но теперь, когда ты... ну, достиг своего, ты способен хотя бы на словах уверять, что любишь меня?

— Ну конечно же! Ты моя любовь, жизнь...

[Mrs. Pachino]

****

Он говорил, чувствуя, что произносит совершенно полые слова, их не спасал даже иронический тон, и она перебила его:

— Не надо, Заур. Перестань. Тошно как-то. Хватит тре*паться. Поговорили и — хватит.

Он коснулся рукой ее лица. Она задержала его руку, прижала к глазам, потом отстранила и посмотрела на ла*донь Заура так, будто видела ее впервые.

Указательным пальцем провела она по тыльной стороне его ладони — мягким, кошачьим движением, слегка царапая, и неожиданно сказала:

— Хочешь, я тебе погадаю?

— А ты умеешь?

— Конечно. Давай сюда руку.

Заур раскрыл ладони. Тахмина взяла его руки в свои.

— Правая рука — это прошлое и настоящее. Она дей*ствует. Левая бездейственна — это то, что еще будет, то, что заложено, запрограммировано, как сейчас говорят. Линии оз*начают счастье, ожидание, талант, печаль, одиночество, спо*собность к неожиданным поступкам. Посмотрим, что там у те*бя. Ну вот, у тебя есть линия славы, она берет начало от линии луны, то есть сулит больше воображаемого, чем реаль*ного. Но она сливается с реальностью. Так. Вот постоянная линия. Ого. Двое, даже трое детей, причем два мальчика.

— Ты и это можешь отгадать?

— Конечно. Видишь вот эту линию? Так, посмотрим дальше. У тебя есть способность переключать чувства на работу. Склероз тебе не угрожает, вот четкая линия ума с маленьким, совсем-совсем крошечным уклоном в фантазию. Будешь любить жизнь до глубокой старости. Будешь покровительствовать другим в неблагоприятных для них обстоятельствах. Богатства нет, но если и будет, ничем тебе не угрожает. Переезда в другую страну нет. Линия борьбы есть, но за что это борьба — неизвестно. Вот пояс Венеры: спо*собность любить — способность обманываться. Здесь уйма линий, ты в меру испорчен для любви во всех ее проявлениях.

— Ну уж скажешь!

— Слушай дальше. Самое сильное испытание тебя ждет в среднем возрасте. У тебя будет раздвоение — очевидно, во взглядах. Это вот — то, что остается сбоку,— двойная линия судьбы, линия жизни; а это — линия луны — фанта*зия. Ты станешь мягче, чем был, однако более властным. Ну, вот и все. Вот ты какой, оказывается.

— А теперь погадай себе.

— Что ты, я никогда этого не делаю. Боюсь.

— Ну хорошо, расскажи о правой руке, о том, что уже было — расскажи о себе.

— Ну вот, видишь?— она раскрыла правую ладонь.— Совершенно четкая линия судьбы. Видишь эту линию? Это значит, что я цельная натура, что на меня можно положиться, что я больше жена, чем любовница. У меня есть артисти*ческая струнка, которая, однако, ни денег, ни славы не прине*сет. А это вот... нет, не скажу.

— А все-таки?

— Нет, нет, я это давно знаю. А тебе, может быть, будет неприятно.

— Ну, не интригуй меня. Скажи.

— Нет, нет.

— Как хочешь.

Как обычно, когда он перестал настаивать, она сама уступила.

— Ну хорошо, скажу, только ты никому не говори, ладно? Об этом будем знать только мы с тобой. Видишь вот эту ли*нию, которая так резко обрывается?

— Да...

— Это смерть. Ранняя смерть. Хотя бы для того, чтобы доказать, какая я правдивая гадалка, я должна умереть.

— Перестань чушь молоть.

— А знаешь, Зауричек, иногда я думаю: вдруг я умру, причем это будет смерть не от болезни, а так — утону, разо*бьюсь в самолете, в машине, ну, на улице упадет кирпич на голову, мало ли от чего можно умереть. Так вот, когда я думаю об этом, я так жалею себя, что прямо плакать хочется. И не из-за смерти, а из-за того, что эта смерть никакого зна*чения ни для кого иметь не будет. Кто станет печалиться обо мне? Ну, муж, допустим, недельку от силы. Потом утешится. Ну, соседка Медина — примерно столько же. А может, еще и ты, чуть подольше... А может, и меньше, кто знает?

— Ты перестанешь глупости говорить? Что это на тебя нашло? То мы расстанемся, то о смерти. Иди ко мне...

Рядом с грубыми летними матрасами были мешки с це*ментом, ящики с гвоздями, какие-то кастрюли и плетеные корзины и большие бутыли с уксусом, и Тахмина сказала, что она нарочно затащила его, Заура, сюда, на эту дачу: не затем,— вернее, не только затем,— чтобы полюбоваться видом с балкона, а чтобы еще раз... в последний раз.

Но Заур уже знал, что никакой это не последний раз и что она уже не может жить без него, не может не видеть его, и единственное, что он должен сделать, это согласиться с ней — да, это наша последняя встреча — и потом ждать; ни в коем случае не проявляя инициативы, выжидать, и тогда она сама снова придет к нему.

— Но есть еще одна причина, почему я затащила тебя на эту дачу,— сказала она уже в машине,— о ней ты никогда не узнаешь.

Она оказалась права, он так и не узнал об этой, еще од*ной — третьей?— причине, если она в самом деле существо*вала. Но его раздражала ее манера постоянно интриговать его, и со злости он не стал допытываться об этой — треть*ей?— причине.

У дома она быстро поцеловала его и бросила, выходя из машины:

— Прощай.

«До свидания. Пока. Прощай». Заур знал, что слова ни*чего не стоят, и все же дома, когда он стоял под душем и смывал с тела песчинки, ему показалось, что мощная струя смывает с него все поцелуи, ласки, прикосновения Тахмины, ее слова, ее запах — навсегда. И он никогда больше не уви*дит, как она отбрасывает волосы со лба. Никогда. «Ждать. Выжидать. И только»,— твердо сказал он себе ..

[Mrs. Pachino]

********

Она говорила ему самые нежные слова ночи, и самые жгучие, и самые стыдные, а из невыключенного репродукто*ра звучала тихая музыка и женский голос устало и грустно напевал,а потом, когда они спокойно лежали и курили, Тах-мина сказала:

— Заур, а ты знаешь, что это за музыка?

— Нет.

— Это старинная грузинская песня. Мы любим друг дру*га под грузинскую музыку.

Ему показалось, что это прозвучало претенциозно, и он сказал:

— А что касается маркизы де Помпадур... И впервые за весь этот день и эту ночь она сказала пе*чально и твердо:

— Вот когда меня не станет и ты ненароком услышишь эту музыку, ты сразу вспомнишь сегодняшнюю ночь и нашу любовь.

— «Когда меня не станет»,— передразнил он.— Опять ты за старое. Мы же договорились, что всегда будем вместе.

— Да, конечно. Но, знаешь, все может быть. У тебя мо*гут быть, да и будут, если все-таки смотреть правде в глаза, другие женщины. Но ни с кем, Заур, не будет так. Ну, не может быть, чтобы все точно так повторилось с другой. И чтобы грузинская песня была. Так не бывает. И потому я спокойна.

(Она оказалась права.)

— А теперь спи,— сказала Тахмина.

****

Холодный, пронзительный бакинский ветер бил в стекло будки телефона-автомата, в которой Заур окоченевшими пальцами вращал ледяной диск.

— Алло.

— Это я.

— Ага,— сказала она, и в голосе ее не было ни радости, ни огорчения — серый бесцветный голос, серый бесцветны тон, серый бесцветный день.

— Когда мы встретимся?

— Я сама тебе позвоню.

— Когда?

— Не знаю.

— Сегодня?

— Нет, нет, не сегодня, и не завтра, и не послезавтра. Через несколько дней.

— Но почему?

— Потом, Заур. Мне надо решить один важный вопрос. Потом ты узнаешь. Прошу тебя, только очень прошу, ты мне пока не звони, хорошо? Несколько дней, неделю, может быть. Так надо. Хорошо?

— Ну хорошо,— сказал он без особого энтузиазма.

— Слово мужчины? Я сама тебе позвоню. Ну, пока.

— А ты меня любишь?

— Люблю, люблю,— поспешно и как-то машинально ска*зала она, и в этих словах было больше желания поскорее закончить разговор, чем вложенного в них смысла.

— Ну хорошо, до свидания,— сказал он.

— Пока,— сказала она и сразу же повесила трубку ...

__________________________________________________ ___________

[Voryag]

Kak vsegda y nasheu milashki ne xvatilo yma napisat' chto libo ot sebya!!! Stanovitsya yasno pochemy tu tak dolgo ychishsya v univere.
Take care baby!!!

[Khamlo (ochen' zloy)]

Ne nado, mujik.

[indiana]

lol

[Khamlo(kale)]

Daaaa ..... vam eto ponravilos' vedat' !!!!
Khamlo koshilaman !!!

[Khamlo]

A ti kto takoy? Do not use my nick anymore (please)!
Shoote your threats under your own name, man (if yu dare).

[Kaleeeeee ???]

Khamlo esli ti ne ponel chto s toboi zdarovayutsa ochen' jal' !!!
<<>>Khamlo kale ??? A tvoi nick krome teba ne komu ne podoidet v etom ya uveren !!
Ot seba rebata xvatok x****i maitsa !!!

[Khamlo]

Nu neponyatliviy ya takoy. What is up? What is up? LEave you nick next time, sucker (if you can).

Khamid